По ставшей уже знакомой тропинке миновал

Журнальный зал: Слово\Word, №46 - Станислав Бражник - Маня

Ариана успела миновать лесную черту, прежде чем дерево все же Из червяков нежити полилась уже знакомая сероватая слизь. Особенно понравились мне глаза, большие и грустные (Т.); Вот уже третью .. Сергея Эйзенштейна были юноши, впоследствии ставшие известными . гораздо лучше; Судя по всему, кризис в течении болезни уже миновал; . кто всерьёз; Тропинка шла извиваясь; Он вбежал во двор крича; Никому не. Мол, возвращаясь тем же маршрутом, ты уже знаком с дорогой, когда утром шестого дня экспедиции, собрав лагерь, ставший базовым из-за шли быстро и совсем скоро, миновав предпоследний лагерь, вышли к и мы продолжили путь к ней по хорошо знакомой длинной тропе вдоль.

Например, как вон то небольшое деревце, чем-то похожее на воздевшую в небо свои плакучие ветви иву. Со всех сторон радужное впечатление основательно портила парочка более поздних артефактов, захламляющих свободное пространство как раз под самым городищем: На весь Бахча-в-сарайский район не нашлось им другого места?

Или это было частью Большого Плана? Если уж заглубленный в коренные породы Храм так просто не разрушить, так хоть свалку у фасада разместить… Блин. И еще раз - блин! Как ни приложись к видоискателю, то труба, то полукружья ржавые в кадре. Удачно впечатав на плёнку медитирующего Валентина, Анатолий без особых надежд на победу примерился к хилым зацепам, ведущим на второй этаж, соскользнул и успокоился. Сугубо во избежание обширных грыж у членов "группы поддержки"": Презрев спасовавшую перед первыми же трудностями немочь, небеса бессильно расплакались.

Анатолий с Gene поспешили нагнать Валентина. За длинным языком остроугольного треугольника градонесущей полки беззвучно пел на разные голоса хор влажных эллиптических ртов - дорога наверх.

Как всё-таки славно гуляется по лесной дороге, всё время идущей под уклон. Усиленно борясь с систематическим желанием пробежаться трусцой, они вышли к южной окраине Эски-Кермена. Не без преодоления опасностей. Уже позже выяснилось, что, в общем-то, не озлобленно, а очень даже удивлённо. Развилка, приведшая их к уединённому отшельницкому подворью, не имела к пещерным городам ни малейшего отношения. Хорошо "недалеко" ошибиться успели - метров на двести.

Приближение к Эски с юга не было столь захватывающим, как с севера. Колеистая дорога тому причиной, или досягаемая пологость склона, упирающегося в издырявленный купол "даунтауна", но почувствовать себя Чингиз-Ханом, подступившим к оберегавшей средневековый Пекин Великой Стене не довелось.

Зато модель дальнейшего поведения была вполне себе чингизовской: Хан стену обошёл, и Павел Эски-Кермен обошёл. Кстати, тоже с востока… Позади и справа осталась до боли знакомая полянка.

Именно здесь, весной го, не дожидаясь припоздавшей в тот год Пасхи, разговлялись красной икоркой да с белым хлебушком москвичи, вызвавшиеся посторожить рюкзаки "мгновенцев". Слева продолжала разворачиваться поставленная на ребро лента "Великой Стены" Эски-Кермена. Высоко, почти у самого среза, хорошо просматривалась тройка эллиптических окон-провалов. Напротив, широко распахнутым беззубым ртом ската-манты топорщились раздутые природными аналогами силикона губы огромного грота.

Жёлто-коричное, обслюнявленное чёрными потёками нёбо его было процарапано сверху вниз - будто зубчатым ковшом гигантского карьерного экскаватора. Кстати говоря, ужасно непривычно есть за столом чуть не написалось "стволом" и писать не на коленке… - Мы идём на Эски или… сразу едем в Симф? Ти шЬто, нЭ, вЫдишь, ми - кЮ-юшяем!. И вообще, нам, пожалуйста, сначала мисочку "первого" - Эски, а затем уже полненькую до краёв тарелочку "второго" - Симф.

А подать-ка товарищам дезертирам - в лице Павла - еще одну экстра-порцию шашлыка!. Плачевное состояние без остатка выкрошившихся ступенек, когда-то выводивших на самые северные, отдельностоящие бастионы Эски-Кермена, не оставляет даже минимальных надежд на успех предприятия.

Ведь должна, должна быть "официальная" дорога наверх Не дело это - замученный обедом организм скало- и корне-лазанью подвергать.

Со смешанным фаршем, очищенными помидорками, лучком-чесночком, сыром "орегано" и "перец-соль-по-вкусу"? Без корней и скал? Ах, обломом больше, обломом меньше, какая уже теперь разница.

На одной стоишь, к другой - руками тянешься. У голых коленок, следует отметить, сцепление с камнем лучше, чем у стёртых кроссовок. Теперь, спиной прижавшись к стенке, приставными шагами по сужающейся с каждым "лилипутиком" полочке, к глубокому вертикальному разлому. Там, посильней оттолкнувшись, прыг на другую сторону. Нет, спускаться тут определенно не следует. Высота - метр. Полсотни шагов, пристыковка к хоженой-перехоженой дороге снизу. Ну, промахнулись чутарь, с кем не бывает. Поставим на память точку: Экскурсию, наверное, стоит начать с самой северной точки каплевидного плато.

Это значит - сначала направо. Умышленно долгий взгляд. Широкая распаханная плоскость, перечёркнутая наискось лентой убитого асфальта, пустынна.

Ни малейшего движения техники в изрядно надкушенном слойчатом пироге карьера, что справа. Рассыпанные по низкорослому лесу кусочки бледно-голубой фольги - вереница "казачьих" озёр - не верещали музыкой и не гортанилась криками заезжих выпивох. Пресытившись овечьим блеяньем, молчали белые одноэтажные домики ОТФ. Мир, казалось, замер, прислушиваясь. Но сюрприза не вышло. Великолепные в своей дикости пионы пока не расцвели.

Чуть приоткрытые розовые губы набухших бутонов будили чувства глубокой интимности, чтобы не сказать "откровенной эротики". Под тяжесть массивных потолков, в протяжённые анфилады приземистых, по-хрущёвски смежных чертогов.

А ведь общая площадь этого шестикомнатного без учёта мелких хозяйственных закутков подземелья даст фору любому "двухэтажному особняку на земле". В узких неровных фреймах линейчато играют краски: Что, уже надоели обрывы?

Нале-во, хрусть-хрусть, о кусты немножко ободрались и в "более другие" развалины с головой окунулись. С головой - потому что море их, этих развалин. Уж точно ни налёта цивилизации, только опутанного пыльной паутиной Индианы Джонса да вязанки традиционно сопровождающих его гестаповцев до полного одичания окружающей среды недостаёт. По такому поводу Анатолий пропустил вперёд завидно стройного Gene, а сам, несмотря на всё прибывающие и прибывающие царапины, продолжил придерживаться кустов и деревьев потолще.

По-собачьи пометив обнаружение средней оборонительной стены, отрисованной на ксерокопии плана городища плотным меандром едва выступющие из почвы каменюки в контексте этого самого меандра очень напоминали рассматриваемые в микроскоп высокоомные резисторы, выполненные по толстоплёночной технологии они вышебуршались на восточный край Кермена.

После хрусткой под ногами тишины, по-восточному базарное многолюдье пришлось обухом по голове. Всяческая суета сует, радость воплей, неистовое клацанье мыльниц и бесполезные всполохи слабосильных вспышек. Русская, украинская, английская, французская речь.

Знакомые со времён недавнего борща и пельменей байкеры грудят своих навороченных по самые педали "Росинантов" у широких, круто уводящих под землю ступеней. Негромко переговариваясь, озаглавливаются четырёхдиодными "Тикками Плюс" вот ведь буржуи и начинают осторожный исход в неведомое.

Ну я один, подвинься, Зин". Взгромоздившись на четвереньки, Анатолий с преувеличенным кряхтеньем взял первую, безобразно размокшую десятку сорокасантиметровых ступенек. Выпрямился, сделал "оставанцам" ручкой.

В правильном квадрате ставшей вдруг окном в мир "двери" ему отмаячил в ответ чёрный контур Валентина.

Ладята Наталья Анатольевна. Ариана. Путь к себе.

Ступени были землянистыми, сильно стёсанными вглубь подземного хода и старательно поддерживали имидж экспресс-съезда. Ещё полпролёта и слева открылась ниша, открывающая путь в комнату привратников или военизированной охраны от международной обстановки сильно зависит. Светлое, чистое и сухое помещение. Даже как будто "свежеподметенное". Вот что за окна на отвесной скале снизу видны. Достойного для запечатлёжа на плёнку вида из окошек не было, он двинулся. Ход изогнулся, на время потемнело, но весьма кстати пробитая "форточка" вернула покой и отогнала несуществующую клаустрофобию.

Как это мило с их стороны - и форточки, и клаустрофобии. Четвёртый пролёт ввинченной в скалы кроличьей норы окунался во тьму. Анатолий вдруг вспомнил "хроников" янтарного королевства и посетовал про себя, что на стенах не трещат смолистые факелы, а впереди не искрит голубизной сложная геометрия Великого Лабиринта.

Вряд ли, для этого Лабиринтом однозначно надо "овладевать" по полной программе, плюс пробиваться с боем сквозь плотный строй поджидающих в точке прибытия егерей. Тогда, может, хоть на тривиальную левитацию вконец обленившегося тела вспять на поверхность?. Ещё раз нет, дюже строптивые и своенравные создания Лабиринты. Не просочили бы безвылазно в землю-матушку. Взбираясь рысью наверх, он только что не погавкивал - в остальном игривый щен был налицо… Далее на пути глыбились два микрорайона многоэтажек улучшенной планировки.

Элитных, с альковами, балконами, эркерами, мостками-полочками и даже перевёрнутым вверх дном крупноячеистым дуршлагом зернохранилищ. Для глухого средневековья три уровня пещер смело приравнивались к Эрмитажу, а пять - так и вовсе к Московскому Кремлю. Чего только не сотворишь, когда у тебя в активах есть не только время, но и батоги надсмотрщиков Чем ближе к южной, самой застроенной и легкодоступной части Древнего Города, тем плотнее становились туристические толпы. Из отверстий пещер сияли улыбки - всех возрастов и обоих полов.

В кустах расцветали незабудки конфетных фантиков, набухали бурые кабачки пластиковых и стеклянных пивных бутылок.

Манифестация желающих прикоснуться к древностям, как, в общем-то, и ожидалось, достигала кульминации на центральной магистрали "даунтауна". Три автобусно-экскурсионных группы, две пешеходно-мешочных подкреплявшихся, между прочим, очень сооблазнительного вида говяжьей тушёнкой, столовыми ложками, прямо из банок и уже знакомая "двухколёсная бригада".

Контраст между балахонистыми, отвисшими сзади штанами пешеходниц и эластично обтягивающими бёдра бриджами адепток пересечённого педалирования был не просто умопомрачительным. Он был сногсшибающим вплоть до обильного слюноотделения. Неудивительно, что байкеры встречаются в самых труднодоступных местах Крымского полуострова. За такой аппетитной поп Перманентно cпёртое в зобу дыханье ещё на равнине к восьмитысячникам адаптироваться сумеет Прикинувшись интенсивно фотографирующим развалины храма, Анатолий отправил группу вперёд, а сам углубился в уверенное чёрканье ногтем по измятой карте: Из соседней палатки слышались сонные посулы Славки.

Пробежка по крутым серпом сбегающей влево-и-вниз тропе закончилась у безнадёжно зарешёченных дверей Храма Трёх Всадников. В сумраке дальней комнаты едва приметно темнел тонкий экслибрис Святого Жоры, безбожно издевающегося над бессловесно-шипящей тварюшкой.

Не нашлось на него Гринписа совокупно с Обществом защиты животных в нужное время. Кстати, раз уж заговорили о животных. Очи сыр видят, а на зубах только толстые ржавые прутья скрипят.

Ну коль так, прощай, иконописный изнутри череп купологолового ящера На равнине почти сразу образовался разброд и шатания. У Gene пельмешки не тем боком легли, к Павлу вприпрыжку убежал. Андрей, достигнув многооконного ориентира подземной галереи, на рысях скрылся в огораживающем плато леске.

Учитывая подъём, спуск и темноту в нижнем сегменте подземной галереи это, похоже, надолго. Для порядка подождав минут десять - вдруг, передумав, вернётся - Анатолий стал медленно нагонять вырвавшихся далеко вперёд Валентина с Игорем. Теперь понятно, почему ни один бахчисарайский извозчик не подряжался везти страждущих прямо до Эски-Кермена.

Самое главное сейчас - не болтать и покрепче сжимать челюсти, чтобы языком собственным да не отужинать. Молодой человек за рулём, похоже, последний раз возил клиентов в Симферополь аж никогда в жизни.

Город мой — город будущего. Он усеян скелетами нерожденных зданий. Может быть, сердце там, и это под ним степенно развоплощаются огромные трупики младенцев. Живые дети тянутся к ним и ломают ноги. Я отделался в свое время ушибом колена — и стыдом, потому что сверху сыпался на меня и сыпался призрачный смех. Я плакал от отсутствия еще привычки к боли и стыду — привычки к незначительности.

Я зашел в электрические подземельные двери, встал на живую лестницу, всегда вызывавшую во мне брезгливость — как гусеница. Но лифт застрял еще утром с неживым уже мертвым грузом — большими деревянными рамами.

Поднялся и первым делом отметил на тонкой ментальной салфетке толстым цветным как для раскрасок карандашом выведенную надпись над головой — "Золотой делец". Так назывался теперь ломбард, салфетка с прежним названием утеряна. Я подумал, что парадоксальным образом теперь передо мной кто-то поставил необходимость сочинить старое название я придумаю, позднее. Плакат тот же — и так же останавливает, печаля, взгляд бутон маленького граммофона справа от телевизора и магнитирующей магнитолы.

А что, если там есть пиджаки? Пиджак висел — более напоминающий призрак, чем пустые пиджаки обычно. Призрак пиджака, предмет торговой софистики, тающий на глазах. Я попросил померить — переодевалки не имелось, но имелся сортир. В нем зеркало не узнало меня: Я повесил его на место, не отвлекая продавца, покупающего у высокого джентльмена старую куклу. Я ушел, и у меня ушло несколько минут, чтобы вспомнить о пропаже: Вспомнив о холоде, я вернулся в страхе и уже увидел на нем ценник.

Мне вернули его с улыбкой шутника, сухо поблескивающей в свете желтушной ломбардной лампы не продается. Ближайшая витрина трижды отразила меня: Я прошел мимо нее — я нырнул в организованную толпу детей-сирот, из которой выплыл уже без карманной мелочи. Из зеркал я попал несмываемым пятном в дула камер, во всполохи памятей: Были и траурно торжественные мужья.

Одну фотограф в безупречном до ослепления костюме попросил посмотреть в сторону в выражении равнодушной задумчивости — в стороне той оказалась декоративная спальня с алой подушкой: Безоружные полки одинаковых книг — быт книгопродавца или шизофреника. Мертвый телевизор и — даже здесь дымящаяся — пепельница. Запах табака завивал пустоту, как косу, и дышал где. Столик был чертовски похож на тот, что мне был нужен, но квадратный: Я ходил между уютных комнат, расталкивая семейства, смешивая в случайном порядке чужих друг другу людей, создавая пары, как случай, и, как случай, разбивая.

Какой-то мальчик лет трех оказался на чужой кухне и плакал, но мне не пришлось ему помогать: Тут — внезапная смена ленты: Такими лентами обмотано, как мумия, пространство мебельного магазина, чтобы не вытекал ток, бегущий в его тишине. Я решил найти курящего человека — мне стала интересна его русская наглость, одинокая в шведском магазине.

Для этого нужен был маяк, и у меня как раз была сигарета, так что я зажег ее, и вокруг нее преломился треск тишины. При этом нарастал воскресный шум, омывающий меня, и в шуме этом меня не замечал.

Может быть, того курильщика не замечают тоже, — подумал. Облако свободы меня объяло, и я легко падал куда-то свободно, зная уже, что пройду навылет, так дна и не ощутив, которое должно быть, иначе зачем моя легкая обувь, зачем пыль на ней?

Ангельская, декоративная пыль моих ног. Я правильно предсказал, что не буду спать ночью, и что не будет у моего мебельного дня рамочки. Уже скоро нашел я курящего — он лежал теперь, безмятежный, в пухлой полудетской кроватке и сопел. Над ним робел полицейский. Спросил у меня документы, но выяснил, что документов нет у нас обоих. Так и отпустил, полагая, вероятно, что не убудет: На стоянку, как мусор, долетали обрывки заговоров, и я чувствовал себя погребенным заживо с незнакомцем, навеки заспиртованным с незнакомцем неслыханными его духами, водочным его духом.

Позже Водин скажет мне, что надобно соотносить свою парфюмерию с предпочитаемым алкоголем, но и без этой еще информации я уже ощущал контрастную грубость и беспокойство Фурина в самом этом сочетании водки и хорошей туалетной воды. Костюм был также хорош. Это я заметил сразу — еще издалека, когда Фурин в одежде спал на продающейся кровати.

Фурин спал и теперь, сопя мне в плечо. Правой рукой я поймал такси, проехавшее еще метров десять, размотав до прямоты, но не оборвав тонкой ленточки — моей воли. Ждало нас в голубой осенней пыли. Жестом проворного старого слуги я вместил Фурина на переднее сиденье.

Пахло вечно свежей елочкой, висящей под розовыми глазами водителя зимой и летоми пахло еще заемным уютом и Фуриным. Тут уж Фурин ответил — с мучительной, как ржавый автомат, отчетливостью. Серьезнел вечер, разлипались жирные фонари. Дважды пытались поймать нас на большой палец заморскую наживку — потому что было шоссе, и вилял глазастым задом грузовик. Обогнали грузовик, и водитель поддал, и сразу в сиденье вжало меня старинным восторгом камня в натянутой праще, не знающего, куда нацелен: Фурин говорил, но мы не слушали.

Таксист включил старое радио, и под новую песню Фурин уж заснул. Фурин проснулся и как бы в возмущении фыркнул. На самом деле, плохо же я знал этого благородного человека, что заподозрил возмущение, — он проснулся оттого только, что сквозь круговой сон воззвало к нему расплывшееся, но оттого лишь увеличенное чувство ответственности.

Фурин протянул щепоткой пятьсот рублей и отказался от сдачи. Машина уже пять минут как стояла у его черного подъезда.

Вот выехала она незнакомым двором, и мы двинулись. Преодолели рыхлые ступеньки, отворили визгливую дверь. На втором этаже была квартира Фурина — вернее же, квартира его матушки. Фурин вытащил из глубокого кармана пиджака молочный пакет и вдобавок сушек. Одну съел, еще одну предложил мне, да еще посмотрел, чтоб я жевал было, впрочем, вкусно. Под "вы", я потом понял, она имела в виду меня одного — с Фуриным все уже было ясно.

Зашли в треугольную из-за холодильника кухню, и мама Фурина поставила на стол холодный совокупный блин, похожий на квасной гриб. Недовольство некое было в этом, и сперва я принял его, конечно, на свой счет, но потом понял — недовольство было в этом доме постоянным жителем. Фурин вернулся переодевшимся и довольным. Чайничек мягко, как толстый буддист, опустился на стол — без скатерти и тарелочки. Следом, как два позабытых мотора, прикрутились круглые чашечки.

Потом мама Фурина ушла к своим собеседникам — двум одышливым дикторам столичного канала, ведущим диалог под немигающим огнем прямого эфира один засмеялся, второй зафырчал. Фурин отлучился тоже, и я оказался вдруг предоставлен себе, и квартира без хозяев вдруг — я почувствовал — узнала меня, и это узнавание навсегда останется в.

Я решил пройтись и открыл около коридора кладовку, притворившуюся библиотекой: С вареньем мы поели еще блинов. Настало, таким образом, время для просьбы — но с чего начать, я не знал: Я пытался представить себе фуринские хоромы, из которых тот был выселен одинокой теперь женщиной, пытался представить себе и ее, и ее зеркальное одиночество, и все рассыпалось на тупики, и я не верил, что могу спокойно попросить пиджак, зная, что он у Фурина — единственный.

Без уверенности этой я тем не менее попросил. Только — подойдет ли? Фурин не стал провожать меня в комнату со шкафчиком, а вместо этого вынес пиджак. Прямо на кухне я и переоделся, глядя на себя в слепое окно. Мне были предложены койка и большой кот, про которого Фурин сказал, что он сам залез через форточку к его маме и с тех пор не выходил из квартиры.

Он смотрел на меня так, будто и я не выйду. На самом деле я засыпал: Наутро был другой дворик — замкнутый со всех сторон, взятый отдельно какими-то щепетильными пальцами: В центре песочницы — замок, в бок ему впился и уснул бульдозер. Но так и нужно: Кругом баюкали меня приспособления: И курил на крыльце, ждал в подростковой футболке седой охранник — когда я засну. Дом, привезенный из Швеции, недавно распаковали, и сыпал еще всюду пенопласт — он хрустел и посвистывал у меня под ногами.

Подъезд был найден, я позвонил в сорок первую квартиру. Там сказали мне, что таких нет, — голос густой и спокойный.

Что ж, есть еще один: Лифт занят был какой-то непростой, гулкой думой, и я быстренько проскочил по лестнице: Я постучал и понял, что к звуку лифта примешивался еще этот: Я открыл дверь — глянуть, и увидел длинный коридор, из глубины которого ко мне на ощупь тянулся слепой пылесос. Я повесил пальто и поправил костюм. Квартира сразу предстала большой — чего стоил один коридор, однако вполне возможно было и то, что в конце его тупик, и один только темный угол с порталом телевизора. Но то было не так: Пройдя две комнаты включая спальнюя до сих пор не добрался до Леры.

Ковров не было — ни одного. Висела зато на стене картина, названная "Беспечность": За стеной, на которой висела картина, расположилась лагерем барная стойка, и там изобличали меня пустые взгляды бутылок — в одной из них, только едва прозрачной, пробовал уже, кажется, цвести кораблик — может быть, от туалетного блика: Дальше — затихал и уводил меня за собой сворачивающийся где-то клубок звука: Далее завернул я в кладовую, по столпотворению шкур напоминавшую вторую прихожую, — на несколько лет, видно, загостился обладатель острых ботинок с усами бабочек на каждом.

Не ботинки привлекли меня, а ложка: Я снял ее с едва видимой петельки и повертел в руках: Бабушка заметит обязательно, что трещинки.

Однако такое подобие бесценно. Я попробовал надломить там, где у нашей ложки трещинка, но ничего не вышло из. Сломать было легко, но повторить изъян — почти невозможно. На целую минуту это давнее, причинявшее каждый раз неповторимую боль знание вывело меня из себя, свернув в уголке кладовой — там, где у прихожей был бы выход, но где тут тупик, и где пришпилено к стенке перышко из распатроненной подушки.

Нужно было, однако, брать в руки — никак я был в гостях. Ложку я повесил на место и двинулся дальше, решив про себя, что выпрошу: Водин не откажет мне, пока я позарез ему нужен.

Дальше двинулся я мимо на вид хрупкой, на поверку пластиковой вазой и дошел до конечной двери, которую открыть не успел: Вдруг я увидел в первый раз Леру: На улице звенел ее муж, а между тем на улице случилось чудо — ниоткуда взялся снег и мелко посыпал вперемешку с пенопластом. Поднялся на лифте Водин, пожал мне теплую руку.

Повесил на петельку массивное пальто, отчего в прихожей стало даже темнее, и отправился в ванную, где тут же, как зашел, спустил воду, а затем открыл кран, отчего пробежала по стене трубная рябь — страшно и привычно. Водин не ответил ничего, а ушел сразу на кухню. Мне была приятна его небрежность — как если бы я был частым, постоянным гостем в его зыбком доме. Осмелев, я вытащил из внутреннего кармана окорок.

Общеизвестный факт, что он не ест мяса. Лера вытащила из холодильника бутылку молока, непрозрачную от сотрясений, и предложила. Я отказался ввиду какого-то интуитивного ощущения, что изменю необходимой в данный момент солидарности с Водиным. Молоко поэтому было убрано нетронутым, а ощущение мое подтвердилось: Водин и молока не пил. Водин пил и ел только зелень. Еще в ход шло разное варенье. Вот, кстати, Водин вытащил с прошлой зимы банку варенья — вишневого, зимняя вишня.

Имелся для этого большой нож, который Водин задействовал. Однако неспроста пищал скромно чайник: Довольно полировать алюминиевые ложки оттого только, что из них ели в блокаду кого-то из родни. Кстати, заранее приглашаю вас с нами в Карловы Вары — поедем зимой, есть еще время подготовиться. Мне и не. Однако я согласился с, пожалуй, преувеличенной радостью. Я подумал, что к зиме успею продать, наверное, шкаф, и что этого хватит, чтобы из образовавшейся дыры вылететь налегке в Чехию. Пора было искать способ, а главное — годное подобие, хотя мне и подумалось страшным образом, что, коли не будет меня дома, не так страшно будет оставить бабушку с зиянием стенного следа — положим, уехать тут же, не медля, не дожидаясь рассвета и разоблачения.

Может быть, даже оставить записку: Должен тебе признаться, что половина вещей в доме — дубликаты, но шкафу замену найти не удалось: Твой Костя целую ". Я водил слепой старческой рукой по чужому зеркалу. Его привезли сюда сразу после революции, сразу, как, — я отпустил старческую руку, — все стало на новые места. Ему присуща врожденная голубоватая муть, с вашими очками все в порядке. Потом я повел пенсионеров в ванную комнату — смотреть изысканную фарфоровую мыльницу в виде раковины, — казалось невероятным, что этот изящный ребристый домик никогда не видел моря.

Я показал им растрепанные старинные щетки, зубной порошок "Метро", похожее на сыр туалетное мыло "Рекорд". Какая-то бабушка смотрела в скважину нашей выцветшей раковины в форме большого, глубокого цветка. Что она там увидела? Там не было заправлено, и я быстренько накинул покрывало поверх простыни одеяло убежало.

Покрывало было покрыто сложным узором и не нарочно, от старости, просвечивало белизной. Я старался отвлечь гостей от своего утреннего натюрморта, лишенного художественной, исторической, пищевой ценности, — и обратил их к пейзажу на стене: Время пощадило этот участок загородного леса — скорее всего, по чистой случайности.

Я опасался в первую очередь приступов, во вторую — пропаж. Приступов не случилось, но в пестром срезе поколения затерялась бабушка — не моя, другая, и вдобавок очки ее мужа, несколько минут говорившего с ее призраком.

Я заметил это, и подошел, и объяснил не без страха — вдруг ступаю на чужой газон, срезанный и растущий в глубину, достигнувший живых корней, неотличимый от них?

Но все оказалось проще — супруга существовала, и пропажа ее привела старика в покорный ужас, и он уже лил увеличенные очками слезы, не надеясь уже, кажется, на возвращение. Тут я понял, что последняя низенькая, быстрая пенсионерка спешно покинула неубранную комнату, в которой со стариком я оказался наедине.

Я ее, конечно, видел: Вспомню ли ее когда-нибудь отдельно, и не все ли равно, если за возвращением не последует узнавания — или последует ложное, одновременный побег в четыре-пять тупиков, связанных одной, чужой целью в букет интернационального ассортимента, трофей путешественника и алкоголика, не помнящего ни мест, ни названий и всему дающий свои имена, которым было число, но кто его помнит?

У нее с рождения очень слабое сердце Не знаю, выдал ли я раздражение, вызванное другой вещью — пропавшей картиной. Так-то, думал я, слепой сообщник, а может, и осведомленный, надо бы повыяснять.

РАЗДЕЛ 5 Знаки препинания в предложениях с обособленными членами

Не с родом ли деятельности? На месте картины, внимание мое обострилось, была взявшаяся откуда-то трехбуквенная роспись. Позже я попытался выяснить ее возраст и выяснил, что она едва ли не старше самой стены — или, во всяком случае, ее соседка-ровесница, за которую принимает другую в старом доме пожилой постоялец, каждый вечер пытающийся заблудиться в книжной дебре, но каждый вечер, не достигнув, выхватывающийся в дебри другие — близким, беспредметным смехом, цветным призраком молодости, и уже звонил в милицию, и милиция, приехав, растворялась.

Я и не думал звонить. Я думал о том, что все дело в тишине сердца, что его не удается услышать, и что его при этом не может не быть, ведь если нет, то тогда страшно — не сплю ли я, не умер ли?

Я спрашивал всех оставшихся пенсионеров — не заметили ли они выходящую бабушку с огромным, черт подери, пейзажем за пазухой, и кое-кто даже что-то припоминал — но слабое сердце укатывалось, и закатывалось, и стучало глуше с каждым поворотом растущего лабиринта. Сами пенсионеры уменьшались в количестве — и вот уже последний ценитель убрал в черных перчатках руки от моего старинного шкафа с бесценной посудой перчатки взял из другого шкафа. Место преступления очищалось от зевак и с зеваками — от следов.

Мы с бабушкой приближались к одиночеству, и еще был растерянный старый муж, которому я налил валерьянки. Затем, убедившись, что выиграл достаточно времени, старичок решил завершить дело поиском шляпы, очевидность которой сделала ее невидимкой, — большой, похожей на жука шляпы, в которой старик вместе с ней исчез с проворством зайца-фокусника, а может, я не заметил оттого, что занят был растерянностью: Неужели все они — взаимные знакомцы?

Я пытался вспомнить, как в тот день формировался коллектив посетителей, и не было ли за кадром их появления какой-то закономерности, определившей кадр, но знал уже, что все, чего бы ни придумал я задним числом, будет мимо: С другой стороны, кого спрашивать?

Русская не народная сказка - Как баба Ягой стала

Откуда вообще берутся любознательные толпы, заглядывающие в мой кофейник, вычищающие его длинными глазами? Я заварил себе чай, отправил в уголок, как правило, вечного ожидания горбатую трость, оставленную кем-то из гостей, и сообщил бабушке о пропаже. Не хотелось уходить из дома — будто я был необходим без картины при его, дома, опознании: К вечеру меня обычно не любителя ждала и прозрачная бутылка — еще не дома, но уже подминает на орбите голубую пленку, глухо бликует на стене, припоминает заочно заученный звук мутное стекло — припомни еще кое-что… Я вспомнил, где оставил ключи, но их уже не было там, и нашел пятак, который за ключи принял, — недосягаемый из-за шкафа, однобокий.

Не сказав бабушке ничего, отправился, оставив открытую дверь: Тем временем вечер принялся затапливать мои следы — я шел, и их становилось меньше, и знакомая тропинка знаменовалась тупиком: Не уплывет к берегу, где сплавляют справляют утреннюю явь? Мне показалось в автобусе, что тех-то пяти рублей мне и не хватает на билет, но неожиданно они обнаружились в забытом внутреннем кармане: Потом подумалось о городских сокровищах — вычурном вечере, обещавшем мне свой забытый карман — им забытый, но мной еще не изведанный, хоть я и ощущаю уже, на пути туда, свое там проявление, будто тянется ко мне оттуда жидкая рука ожидания, и что уже на полпути ко мне — к оправданию или краху, то есть там, где нет между ними различия и никогда не.

В автобусе я провалился ненадолго в сон, в котором второй кондуктор говорил первому о том, что того сменит вскоре билетный автомат, уже недавно насажденный в столицах гармошкой выросла стотысячная галерея столиц и давший плоды.

Мое навязчивое сердце выписывало горки, а мы тем временем вылетели на прямую дорогу, и значит, скоро — остановка, щелчок узнавания: Я спросил продавщицу, не та ли это остановка, что мне была нужна ныне названия не помню: Леры не было, и я подумал — может быть, так и задумывалось: А может быть, сама удаленность третьего и была разрешением? За вспыхнувшим рекламой углом я нашел непривычно яркую в своем своем ли? В своем упитанном пальто, я видел ее косточки, а она смотрела на меня глазами, подведенными не тенью, а тьмой — перестаралась: Мне в моем городе было некуда ее повести, зато ей было куда идти самой — вернуться, пусть с увязавшимся музейным жителем, в чужую квартиру, где бестолковое ожидание до костей отшлифовало на полу след лампочки — плод припоминания, тщательного до какой-то смутной опасности и вот этой смутности уже не уберешь никакой шлифовкой.

Лера на пару минут исчезла за тугой дверью еще не увиденной мною комнаты, попросив меня проследовать на кухню — там стояли на измененном до неузнаваемости столике раскладном и теперь сложенном в маленькой вазе, в глазастой газете — пионы, белые, слепые и лохматые, как бобтейлы из английских туманов почему, подумал я, не завести Лере собаку?

Догадаться можно было — и, однако, клянусь, что слышал в первое свое посещение за фанерной стеной, как скулит собака, — и только после слов Водина обратил на это внимание — резко, врасплох застав растерянное привидение, промолчав.

Он вытащил из теплого кармана статуэтку коровы, повертел ею, хвастаясь, в руке и поставил на место для сувениров — за мутную витрину, рядом с крохотной, как бы шахматной, Брестской крепостью. Водин утверждал, что первым делом, вернувшись из Индии, пригласил меня, — что он с мыслью именно обо мне приехал пораньше, оставив в Индии, по его словам, нечто насущное — свое незавершенное совершенство, и заодно — обручальное кольцо, благо ненастоящее настоящее, по его словам, находилось дома — в старой дубовой коробке для почты — коробке, похожей, в цело, на младенческий гробик.

Коробка эта упоминалась иногда, обрастая трещинками подробностей. Водин в тот вечер отказался от электричества, поставив посреди стола толстенную восковую свечу с крохотным перышком огня, с затопляемым чистым дуплом на самом деле электричество за неуплату отключили. Халат его казался пятнистым — весь в пятнышках теней. Кто-то по другую сторону улицы включил на последнем этаже свет, и отблеск его упал в мою чашку — в мой индийский чай.

Я его нечаянно положил в карман, представляете? Я потом не выдержал и признался — своему индийскому другу, так он сказал, что это даже забавно и напоминает какой-то индийский сюжет какой-то с бревном связанный Вы не представляете, какое там отношение к иностранцам — из шкур вылезают, порою буквально, а в оную — попробуй влезь. Человек человеку — обезьяна. А вот Ганг, в него ушел не так давно один мой немецкий товарищ.

Русская не народная сказка - Как баба Ягой стала (Панков Андрей) / Проза.ру

Вот, — Водин показал Ганг, — глядите, какой простор, иди куда хочешь. На самом деле это открытка. Тебя и хоронить будут в этом костюме? Он был пьян и проворен, хозяин положения.

Предложил карты, но колода оказалась неполной — с двойками и джокерами, но без двух дам, играть не стали. Водин стеснялся моим присутствием и в целом не знал, что со мной делать, я же подал неуместную реплику, которую он не расслышал, а я забыл.

Она была, знаешь, толстой, когда я познакомился с. Можешь не верить, но я покажу тебе фотографию, вот. В самом деле чудеса Он впервые за несколько минут посмотрел на меня и обнаружил, что все это время я смотрел на. Водин мигом отреагировал, полез в шкаф, вернулся с миской орешков — грецких, горьких, с иногда отпускаемой снисходительной сладостью, застревающих в зубах на долгие дни — у меня сразу изменилась вся картография пасти, и поцарапанный леденцом язык осваивался, слепо и проворно, кровоточа самую малость.

Нашлось дупло, и не хватало языку миллиметра, чтобы достать до корня. Снимали студенческое кино, экспериментальное, я была режиссеру чем-то обязана, не помню Не хотела сниматься на черном фоне, и режиссеру пришлось заменить его на фон всех цветов радуги.

Помню, сюжет был любовный, ничего интересного, но любопытно было то, что актеры постоянно менялись — перепробовали двенадцать человек, все как на подбор уродливы так мне казалось тогдаа тринадцатый оказался ничего, или я привыкла.

Я же была одна — мне потом сказали даже, что роль под меня создавалась, мне от этого до сих пор бывает не по себе А таланта во мне было, как в дереве — новогодней елочке, зимой и летом одним цветом. Но носились со мной, была внешность — этакая набухшая звездочка Угостил меня в буфете мороженым и спросил: Я чуть со смеху не подавилась.